НЕ
ИССОХНУТ СТИХИ...
***
В каком-нибудь Торжке,
домишко проезжая
Приземистый, с окном
светящимся (чужая
Жизнь кажется и впрямь
загадочней своей),
Подумаю: была бы жизнь
дана другая –
Жил здесь бы, тише всех,
разумней и скромней.
Не знаю, с кем бы жил,
что делал бы, – неважно.
Сидел бы за столом,
листва шумела б влажно,
Машина, осветив окраинный
квартал,
Промчалась бы, а я в
Клину бы жил отважно
И смыслом, может быть,
счастливым обладал.
В каком-нибудь Клину, как
на другой планете.
И если б в руки мне стихи
попались эти,
Боюсь, хотел бы их понять
я – и не мог:
Как тихи вечера, как
чудно жить на свете!
Обиделся бы я за Клин или
Торжок.
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ
1.
В детстве мечталось о
славе Шопена,
Шуберта, Шумана – смерть
неизбежна –
Биографических,
послевоенных
Серия книг вспоминается
нежно:
Вместе с учебником в
школьном портфеле –
Страстный порыв и
подруга-тревога.
А умереть в двадцать
семь, – неужели
Это печально, – ведь это
так много!
Что-то по радио в слух
залетало:
Скажем, мазурка;
допустим, баллада.
Главное, радости было им
мало,
Им еще слез и отчаянья
надо.
С разумом – прочь, с
назиданьем – отстаньте,
Разве весна помещается в
смету?
Можно сказать, я великий
романтик
Был вместе с ними – таких
больше нету!
2.
Раньше обедали под
«Баркаролу»
Шуберта или его
«Серенаду»,
Нынче спустились в
начальную школу,
Переметнулись к
слоновьему стаду.
На человечество в этом
забеге
Я б не поставил,
одышливо-длинном,
Лучше к стрижам
присмотрюсь на ночлеге,
В небе снующим, и к
гнездам осиным.
Как одинок композитор,
кому он
Нужен сегодня, под грохот
там-тама?
Шуберт, прощай! До
свидания, Шуман!
Нас удивит и простейшая
гамма.
Шел я вчера мимо окон
открытых:
Кто-то с запинкой с
великим поляком
Вел разговор о мечтах и
обидах,
Робко и тихо, – я чуть не
заплакал.
***
Представляешь, каким бы
поэтом –
Достоевский мог
быть? Повезло
Нам – и думать боюсь я об
этом,
Как во все бы пределы
мело!
Как цыганка б его
целовала
Или, целясь в костлявый
висок,
Револьвером ему угрожала.
Эпигоном бы выглядел
Блок!
Вот уж точно измышленный
город
В гиблой дымке растаял
сплошной
Или молнией был бы
расколот
Так, чтоб рана прошла по
Сенной.
Как кленовый валился б,
разлапист,
Лист, внушая прохожему
страх.
Представляешь трехстопный
анапест
В его сцепленных жестких
руках!
Как евреи, поляки и немцы
Были б в угол метлой
сметены,
Православные пели б
младенцы,
Навевая нездешние сны.
И в какую бы схватку
ввязалась
Совесть – с будничной
жизнью людей.
Революция б нам
показалась
Ерундой по сравнению с
ней.
До свидания, книжная
полка,
Ни лесов, ни полей, ни
лугов,
От России осталась бы
только
Эта страшная книга
стихов!
***
Мне рассказали про клуб
Самоубийц: собираются,
Пьют; сам себе лесоруб
Каждый – и тем
развлекаются;
Выпадет жребий: смешно.
Ты принужден в этом
месяце
Выброситься в окно
Или на люстре повеситься.
Я отвечаю: Ну, нет.
И вспоминаю приятеля.
Он вынимал пистолет
И превращался в
мечтателя:
Мало ли что, – говорил,
Глядя в лицо
неизвестному.
А умирал – позабыл
К средству прибегнуть
железному.
ОТНОШЕНИЕ К ВЕЩАМ
Вот сволочь! – это мы
застежке говорим.
У, гадина! – в сердцах,
ударившись об угол, –
Дубовому столу. Увы,
обидно им,
Мы деспоты для них и
что-то вроде пугал.
Я в жизни никому б не мог
того сказать,
Что я кричу шнурку порвавшемуся… это
Позволили словцо поэту
записать
Одною буквой «б» в стихах
шершавых где-то.
Какой у нас всю жизнь с
вещами разговор
Сурово-деловой,
отрывистый и грубый!
Как робок их отпор, как
кроток их укор,
Как сдержаны чехлы, как
вышколены шубы!
***
Счастье было огромно, как
горы,
Заходившие молча в купе
И с другой стороны – в
коридоры,
С ветерком, как на узкой
тропе,
Раздувая вагонные шторы,
Замедляя шаги при ходьбе.
Счастье было плечисто,
кустисто
И кремнисто-слоисто, на
нем
Снег лежал, как кусочек
батиста,
И не таял под южным
огнем.
Счастье было поддержано
теми,
Кто его в прошлом веке
для нас,
В прозе славил и ссыльной
поэме,
Счастью было названье
Кавказ.
Счастье было отвесно,
полого,
Как в ушко, устремлялось
в туннель
И сквозь мрак, счастья было
так много,
И на полку кидалось в
постель.
Заходило то с фланга, то
с тыла
И любви нашей было под
стать,
Загражденья расставив,
перила,
Их снести угрожало опять.
Счастье было; что было –
то было!
Всё пройдет, а его – не
отнять.
***
Уходящий из жизни
затмение мира склонен
Предрекать. Апокалипсис –
вот что ему по нраву.
Раньше он так не думал,
пока еще не был болен
И преследовал цель, то
есть женщину или славу.
А теперь ему знаки
упадка, черты ущерба,
Роковые приметы крушения
интересны.
Если, скажем, филолог он,
то Потебня и Щерба
Раньше были милы ему,
нынче скучны и пресны.
Скажем, пихта у Гейне –
немецкое Fichtenbaum –
Стала кедром, сосной в
переводах и даже дубом,
Что теперь безразлично
ему – опустил шлагбаум
И не словом, а деревом
пасмурным, влажногубым
Грезит: вот и леса
вырубают, и, Бог свидетель,
Погибают моря, упрощается
речь и реки
Обмелели… Космический
холод… А как же дети?
А нежившие как? Он не
знает, смыкает веки.
………………………………………………………..
Я надеюсь, что это
ошибка, самовнушенье:
Не иссохнут стихи, не
сгниют вековые корни.
И когда я начну
проповедовать разрушенье,
Катастрофу предсказывать
мира, меня одерни!