КАРЛ И КЛАРА
Как-то я вернулся из школы и застал дома
незнакомую женщину. Рядом стояла мама и гладила её короткий седой ёжик: «Клара!
Кларочка, родная! Что они с тобой сделали!» Тётя Клара! Неужели – тётя Клара? Я помнил её молодой
статной женщиной с тяжёлым узлом чуть вьющихся медных волос. Исчезла она, когда
я был во втором классе. В моём присутствии имя тёти Клары не произносили.
Однажды я случайно слышал, как папа сказал: «Лёнька – уже взрослый парень. Он
должен знать, что с Кларой». Но мама тоном, не допускающим возражений,
отрезала: «Рано. Когда начнёт заполнять анкеты, тогда всё и расскажем!» Но я и
так о многом догадывался.
И вот теперь тётя Клара вернулась. Наверное около
месяца она пробегала по всяким инстанциям, а потом как-то за обедом решительно
сказала: «Завтра иду в зоопарк. Попытаюсь вернуть Карлушу». Карл был большим
красивым попугаем, которого тётя Клара привезла с войны. Появился он у неё году
в сорок четвёртом. Тётя Клара забрала полумёртвого попугая у солдат
госпитального взвода, которые нашли его голодного в оставленном немцами
блиндаже. Солдаты кормили заморскую птицу заокеанской тушёнкой, от которой
непривычный к свинине попугай начал болеть. Может быть, в нём текла еврейская
кровь? Во всяком случае, нос у него был явно семитский. Хорошо, что догадались
снести его к госпитальному терапевту – нашей Кларе.
Я впервые увидел Карла щеголеватым красавцем в
ярко-зелёном фраке. Он сидел в огромной латунной клетке и тщательно
чистил свои блестящие пёрышки.
Как-то на майские праздники у тёти собралось
несколько коллег. Один из подвыпивших гостей просунул в клетку ложку с водкой.
Карл, которого прежний хозяин-офицер, вероятно, приучал к спиртному, быстро и
как-то боком подошёл к ложке и начал пить. Гости были довольны и, конечно,
захотели повторить угощение, но тётя категорически запретила. И вдруг всегда
молчавший попугай закричал: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Зиг хайль!» Бедная
тётя Клара! Она вынесла клетку в чулан, но и оттуда на всю квартиру разносился
хриплый крик пьяного попугая: «Зиг хайль!»
А через пару дней за тётей пришли. На допросе
следователь обвинил её … в сионистской
пропаганде. Наверное, время было такое – шла борьба с космополитизмом. Единственно, в чём тёте Кларе
удалось убедить следователя, так это в том, что попугай без корма и воды
сдохнет, и поэтому ценную птицу надо сдать в зоопарк.
И вот теперь тётя собралась забирать Карла. Не
знаю, что она говорила, какие доводы приводила, но вскоре к нашему дому
подъехала «Победа», и сам директор зоопарка занёс в комнату ту самую латунную
клетку, в которой сидел виновник тётиных бед – красавец Карл.
Много лет прошло с той поры. Давно нет на свете
моих родителей. Мы с женой и детьми живём в Германии. Конечно же, с нами
приехала старенькая тётя со своим любимцем. Получили они квартиру в
сеньёренхаузе. Фрак Карла со временем потускнел, но он по-прежнему бодр. Тётя
Клара шутит, что Карл возвратился на родину как поздний переселенец и её с
собой прихватил.
Жизнью в Германии тётя Клара довольна, она активист местной еврейской
общины. Недавно прочитала лекцию по истории сионизма. Так что прав был
следователь КГБ.
ЙОСЯ
В чем я перед тобой провинился, Йося? Почему из
множества лиц, живущих в моей памяти, так часто всплывает твое лицо? Может быть,
я виноват перед тобой в том, что родился здоровым, создал семью, жил нормально,
то есть как все?
Не могу точно сказать, когда я увидел Йосю
впервые. Было это давно, году в сорок седьмом или сорок восьмом. Чем он
поразил меня, десятилетнего пацана? Может быть, своими глазами? Большие, как на
старинной иконе, они таили в себе невысказанное страдание. Такое
глубокое, что даже мы, мальчишки, народ быстрый и жестокий, поняли: Йосю
обижать нельзя. И хотя в те послевоенные годы было ему, наверное, лет двадцать,
казалось, что он остановился в развитии в шестилетнем возрасте.
В то время мы все одевались очень
бедно, но его пронзительная бедность как-то особенно бросалась в глаза. И в
тоже время он был одет чисто и аккуратно, даже подчеркнуто аккуратно: ветхая
рубашка была латана-перелатана, но зато заплаты подобраны по цвету, а все
пуговицы, пусть и разнокалиберные, пришиты. Зимой на нем было пальтецо, из
которого он давно вырос. В морозные дни Йося всегда прятал руки в карманах, но
так как рукава были коротки, то между ними и карманами виднелась полоска
багровой от холода кожи. И летом, и зимой он был обут в легкие парусиновые
туфли. Но больше всего поражала нас его культурная речь. Мы, мальчишки,
говорили на харьковском суржике, густо приперченном матерком, а уж таких интеллигентных
слов, как «разрешите», «извините», не знали вовсе. А Йося знал и употреблял.
Был Йося
человеком общительным и болезненно многословным. Занимая длиннющую
очередь в хлебный магазин, подробно рассказывал окружающим, что за хлебом его
послала мама, которая предупредила, чтобы он не брал довески. Когда подходила
Йосина очередь, то и продавщице он пересказывал мамины наставления.
В то время по нашей улице еще ходил трамвай.
Трамвайные пути постоянно ремонтировали, и занимались этим бригады, состоящие
из молодых женщин, сбежавших в город из голодных колхозов. Йося подолгу смотрел
на то, как женщины таскали рельсы, и обращался к одной из них: «Девушка,
выходите, пожалуйста, за меня замуж! У меня мама старенькая, она мне говорит,
что скоро умрет, а я один жить никак не смогу. Выходите, пожалуйста! Я Вас
обижать никогда не буду, я буду Вас жалеть».
Девушки беззлобно отшучивались.
Каждое лето на нашей улице во множестве появлялись
лотки, с которых торговали овощами и фруктами. У нашего дома тоже устанавливали
такой лоток. Там орудовала разбитная пережженная пергидролем блондинка Муся.
Яблоки, гири, деньги – всё так и мелькало в ее руках, и это
сопровождалось таким веселым хамством, что обалдевший покупатель просто не
успевал заметить, как его объегоривали. В тот раз Муся торговала белым наливом.
Аромат этих замечательных яблок был таким густым, что проходивший мимо Йося
невольно остановился у Мусиного лотка. Он стоял десять минут, полчаса, час.
Муся его не замечала. Наконец, когда у нее оставался какой-нибудь десяток
яблок, Муся вдруг вспомнила о Йосе: «Ты чего не покупаешь? Мама денег не дала?»
Йося кивнул. «Возьми яблоко, а то весь слюной изойдешь!» – «Мне, Муся, одного мало, мне и для мамы нужно». – «Так бери два! Чудо заморское...»
Лет пятнадцать я не был на нашей улице. Мы
переехали в новую часть города и Йосю встречать не доводилось. Однажды летом я
по какой-то причине оказался в своем старом районе. Около моего дома, как и
прежде, змеилась очередь, торговали ставшим к тому времени редким белым наливом.
На лотке стояла та же Муся, она заметно постарела и потолстела. Вблизи
переминался с ноги на ногу Йося. Он тоже постарел и как-то подался: некогда
яркие глаза его потускнели, был он небрит и неухожен, подошвы парусиновых
туфель примотаны проволокой. Муся заметила Йосю и хрипло закричала: «Ты чего
стоишь? Чего смотришь? Бери яблоки!» Йося взял одно и, как всегда вежливо,
поблагодарил. «А для мамы чего не берешь?» –
«Мне, Муся, не нужно для мамы. Нет моей мамочки».
Йося! Что связывает нас с тобой, Йося? Почему я не
могу тебя забыть?
СКАМЕЙКА
Только мы успели занести в квартиру наши баулы,
как в дверь позвонили. «Вот и первый гость!» – сказал я жене и пошёл открывать. На пороге стоял коренастый
мужчина в бейсболке. «Ну, с приездом, земляки! Слышу в доме русскую речь, дай,
думаю, посмотрю, кто такие?» Я пригласил гостя зайти. Он осмотрел нашу пустую
квартиру, а затем представился: «Меня Иоганном зовут. Иоганн Бош. А по-русски –
дядя Ваня». Он крепко пожал мне руку своей корявой лапой. «У меня в келлере хорошие
стулья припасены, – сообщил дядя Ваня. –
Только обивку сменишь, а так сто лет простоят». Затаскивая в квартиру
стулья, я узнал, что дядя Ваня –
шахтёр из Караганды. «Угадай, сколько мне лет?» – лукаво улыбаясь, спросил он.
«Лет шестьдесят пять», – сбавил я
пару годков. «Не гадай, не угадаешь. Ровно семьдесят пять!»
На следующее утро опять раздался звонок. На этот
раз нашим гостем был Михаил Маркович – тоже, как оказалось, сосед по дому.
Кисть левой руки у него отсутствовала, но и покалеченной рукой он крепко
прижимал к себе тяжёлое зеркало в красивой деревянной раме. «Это наш с Сонечкой
подарок к новоселью. Она очень просила прийти к нам сегодня на обед. Такую
фаршированную рыбу вы никогда не ели».
Так мы познакомились с нашими русскими соседями.
Часов в десять утра, если позволяла погода, дядя
Ваня и Михаил Маркович выходили на улицу и усаживались на самодельную скамейку
как раз под нашими окнами. Иногда к ним присоединялся ещё один сосед – коренной
немец Франц. Он был в плену и здоровался со мной обычно так: «Guten Morgen! Ё… твою мать! – и радовался, – ещё помню
по-русски!»
Летом окна у нас обычно открыты, и до меня
доносились разговоры этих трёх пожилых людей. Франц говорил на хохдойч, дядя
Ваня – на каком-то необычном голландско-немецком диалекте, а Михаил Маркович -
на идиш. Им было что вспомнить: Михаил Маркович потерял руку под Минском, а
Франц там же попал в плен. В плену он работал на шахте в Караганде, а на
соседней шахте вкалывал ещё совсем юный
Иоганн Бош. Иногда к ним подходил наш хаузмастер и просил убрать
скамейку, которая, по его мнению, портила газон. Но дело кончалось тем, что
кто-то из моих соседей выносил ему
банку пива и хаузмастер на пару недель исчезал.
Однажды я встретил дядю Ваню, и он мне сообщил,
что ночью у Франца случился тяжёлый инфаркт. Ещё через пару месяцев слёг
Михаил Маркович. Заплаканная Сонечка назвала диагноз – тот, которого каждый из
нас опасается больше всего. Скамейка опустела. Иногда на ней одиноко сидел дядя
Ваня. А вчера вечером он зашёл к нам прощаться: «Трудно нам с Марией одним, да
и дети к себе зовут. Так что будь…»
Сегодня утром хаузмастер разобрал скамейку, но
ямки от ножек на газоне пока видны.
ПОД ЗНАМЕНЕМ
РАБИНОВИЧА
Здесь, в Германии, Якову Григорьевичу стали сниться сны, да такие
гадкие, что не дай Бог: то Владимир Ильич на броневике – cкорчит мерзкую физиономию,
вытянет руку вперед и кричит: «Ку-ку! Ку-ку!» То Сталин провожает Троцкого в
Мексику и томно ему шепчет: «Ну, мы с вами целоваться не будем, дорогой Лев
Давидович, а то Вы меня своей бородкой так возбуждаете, так возбуждаете...». В
общем, хоть спать не ложись!
А недавно Яков Григорьевич был на экскурсии в Трире. Давно он мечтал
туда съездить: древний город посмотреть, родине Карла Маркса поклониться –
все-таки столько лет за его счет жил. Встал Яков Григорьевич рано, дорога туда
и обратно длинная. Устал как собака, вымотался, дома заснул как камушек. А
ровно через час, хоть часы проверяй, – опять сон приснился: будто пригласили его в
дом старого трирского раввина Якоба Маркса на юбилей. На столе щука мозельская
фаршированная, цимес всякий, а вокруг стола мешпуха раввинова собралась: дети с
семьями, внуки и внучки. Все нарядно одетые, на лицах значимость момента
отражается. Во главе стола сам раввин Маркс расположился, а рядом – его любимый
внучок Карлуша на детском стуле. Когда наполнили рюмки старым мозельским, реб
Маркс обратился к собравшимся: «Дорогие мои! Время бежит, годы берут своё – мне
уже семьдесят, и я решил уйти на покой. По этому поводу меня принял сам
обербургомистр и от имени города вручил почетную медаль». Старик открыл нарядный футляр и вытащил
блестящий кругляш на цепочке. Карлуша сразу же обвил ручонками дедову
шею и повесил на нее медаль. «Но главное в другом, любезные мои,– вытер слезу
умиления дедушка Якоб. – Главное в
том, что в память о моих заслугах как городского раввина обербургомистр повелел
нам сменить фамилию: теперь мы будем не Марксы, а Рабиновичи! Как теперь тебя
будут звать, ингеле?» – обратился
раввин к малышу. «Карлуша Рабинович!» –
звонко ответил дедов любимец.
Яков Григорьевич сразу понял, что происходит нечто
страшное, что с этого момента мировая история полетит кувырком: никогда не
поднимутся рабочие на штурм Зимнего, никогда над ними не будут развеваться
знамена со словами «Ученье Рабиновича бессмертно, потому, что оно верно!»,
большевики не придут к власти под лозунгом «Вперед, под знаменем
Рабиновича!», но главное – он, Яков Григорьевич, не станет профессором
марксизма-ленинизма, членом редакций многих журналов, а будет уличным
сапожником, как его дед и отец. Следовало немедленно что-то предпринять. И Яков
Григорьевич решительно проснулся.