Дина
РУБИНА
Кусками
желтой халвы мелькнули жернова прессованного сена.
Очередной
туннель всосал поезд с ухающим воем, раскачал в черной рябой утробе, выплюнул,
— и по горным склонам, подскакивая, рассыпались черепичными гроздками городки,
с непременной пикой на панцирном шлеме кирхи.
Время
от времени промахивали заброшенные заводы с осколками солнца в разбитых стеклах
— слюдяная парча, за которой угадывалась тьма. Почему в покинутых зданиях,
где бы они ни встретились, обязательно разбиты окна?
Мое
отражение плавало в солнечном мареве за окном, и деревья, городки и замки
проносились сквозь мои отраженные глаза, плывущие по-над Рейном.
Несколько
лет спустя от всей этой поездки остался только жемчужный мартовский день в
старинном Гейдельберге.
Меня
давно обещали свозить туда друзья, супружеская пара, лет пятнадцать живущая
в Германии; и в единственный свободный от выступлений день я оказалась у них
во Франкфурте, откуда уже до Гейдельберга было рукой подать.
Друзья,
задумавшие показать мне товар лицом, все сокрушались, что погода не задалась.
А по мне, так задалась весьма! Обитатель библейских скал, объятых безжалостным
светом пустыни, — я так люблю эти матовые небеса умеренной Европы…
Да
и в ином смысле весь этот день — череда туманных пейзажей, графика голых ветвей
и ощеренные пиками елей черные пасти ущелий — выстроился так продуманно и
точно, словно некий режиссер долго набрасывал мизансцены на бумаге, переставлял
их местами, чиркал что-то, вносил изменения, но, подумав, убрал лишнее и,
наконец, удовлетворенно откинувшись в кресле, велел собрать труппу.
И
мы собрались, и после завтрака все же поехали, несмотря на дождь…
В
гору, с которой открывался вид на весь Гейдельберг, рассыпанный по берегам
реки, взбирались долго, витыми улочками с педантично расставленными на них
указателями: «Кёнигштуль» — смешное, школьное, легко переводимое название…
Наконец,
выкрутили на лесистую макушку, частью заасфальтированную под стоянку.
Для
ослабевших от восторга туристов здесь был построен ресторан, к дверям которого
по рельсам, проложенным от подножия горы чуть ли не вертикально, тяжело и
долго вползала старинная вагонетка — желтая, с тремя ступенчато расположенными
дверьми. Когда мы подошли к парапету, она только едва желтела среди елей внизу.
Мы успели приблизить и исследовать в огромную подзорную трубу на высокой подставке
старинный арочный мост с башенными воротами, полуразрушенный замок, знаменитый
университет… а вагонетка все ползла и ползла — гудели рельсы, повизгивали
провода, — и, наконец, вкатилась, вывалив на гору пассажиров тремя пестрыми
языками…
Потом
мы проехали к замку — величественным развалинам крепости династии Виттельсбахов,
разрушенной некогда войсками Людовика Четырнадцатого — с циклопической толщины
стенами, показывающими краснокирпичный испод, проросший давней травой.
Это
был целый город, обнесенный рвом. Множество стилей сплеталось на огромном
этом пространстве… Людвиги, Фридрихи, Генрихи тщились увековечить свои имена
в башнях, рвах, подъемных мостах и гигантских винных бочках… Когда-то здесь
была резиденция одного из блистательных дворов Германии… Увы — все пошло прахом.
Хорошо, подробно, на совесть воевали в прошлых столетиях: крепость взрывали
в какой-то старинной войне, сжигали…в нее попадали молнии… Династия Виттельсбахов
беднела, не в силах каждый раз восстанавливать обширное это хозяйство; замок
приходил в упадок и запустение…И только в девятнадцатом веке городские власти,
спохватившись, принялись что-то реставрировать, заделывать, подделывать там
и сям…(Моя бабушка, когда я в детстве являлась со двора с прорехой в майке
или штанах, говорила, вдевая нитку в иголку: «А вот мы сейчас прихватим на
живульку»… Долгие десятилетия эти живописные развалины немецкого Ренессанса
«прихватывали на живульку», но, во всяком случае, отстроили непременный ресторан,
выставочный зал и помещение для администрации «Фонда друзей замка»… Эх, создать
бы этот фонд друзей до того, как взрывались пороховые бочки, летела за стены
горящая пакля и ухали, содрогаясь, пушки «короля-солнце»…Да что поделаешь!
—
…кроме того, каждое лето здесь проводятся музыкальные и театральные фестивали,
— добавил мой друг. — Декорации-то вон какие — роскошные, натуральные, романтические!..Представь
какую-нибудь «Риголетто» или «Аиду» летним вечером на фоне вон той башни!
Долгий
выдох тумана расползался по каменным террасам…Великолепный замковый парк,
расходящийся по склонам, изумлял гигантскими деревьями, изумрудными от сырого
мха, и фонтаном, в котором полулежал большеголовый мраморный Нептун, похожий
на лешего из русской сказки, — с лишаями плесени на плечах и зеленоватой бороде…
Это было царство влаги, белых кувшинок на зеленой ряске воды…
Таблички
вдоль дорожек, посыпанных мелкой галькой, предупреждали о том, что с наступлением
темноты следует осторожно передвигаться, дабы не наступить на лягушек. Можно
вообразить, что здесь творилось летними гремящими ночами, и как безжалостно
давили лягушек ноги очередного юного Виттельсбаха, какого-нибудь влюбленного
Фридриха, припустившего вдогонку за мелькающей среди кустов юбкой какой-нибудь
Элизабет Стюарт…
Мы
спустились вниз и долго гуляли под теплым дождем по блестящей черной брусчатке
Старого города…
Завтракали
на крытой террасе модного отеля, в доме семнадцатого века, перелопаченном
классными дизайнерами так, что любо-дорого: посреди зала среди столиков росло
дерево, выплескивающее макушку кроны в квадратное окно стеклянной крыши, повсюду
на полу расставлены лампы в форме больших белых репьев, и маленький бронзовый
Пан со свирелью у козлиной бородки, весело приподнимая одно бронзовое копытце,
но твердо упираясь в камень другим, прислушивался к журчанию воды в миниатюрном
фонтане.
В
уютном, изысканно обставленном фойе висели на стенах средневековые гравюры.
Я отлучилась в туалет и на обратном пути задержалась у одной из них, на которой
была изображена расправа над то ли неверной женой, то ли бесчестной девицей.
Несчастную прикрутили длинными волосами к оглобле телеги и готовы уже были
пустить коня вдоль по улице. Кнут в руках дюжего малого был поднят… Толпа
вокруг с жадным интересом наблюдала за действом…М-да…
…
А обедали уже за городом, в винарне. Это был приземистый деревенский кабачок:
простые беленые стены, черные балки потолка, винные бочки вдоль стен… Два
музыканта, очевидно, поляки — они подозрительно хорошо говорили по-русски,
— бродили от стола к столу, наигрывая на гармошке и скрипке мелодии тех стран,
к которым они безошибочно относили клиентов. Для нас, например, заговорщицки
подмигивая и склоняя к нашим плечам скрипичный гриф, сыграли «Подмосковные
вечера», а для шумной компании итальянцев за соседними сдвинутыми столами
— «Вернись в Сорренто»… Мы молча выслушали преподнесенный нам "пряник"
и также молча дали на чай пять евро; итальянцы же вдохновенно подпевали, дирижировали,
не отпускали музыкантов, один отобрал у гармониста инструмент и под хохот
приятелей пытался что-то из него извлечь…
В
обратный путь тронулись в том же моросящем дожде, путаясь в длинных языках
батистового тумана, ползущего с гор и бинтующего пики отборных, как строй
гренадеров, неподвижных елей. Мокрые петли опасной дороги крутили автомобиль,
как щепку. Клубни тумана восходили из черных щетинистых ущелий, на вершинах
проплывали развалины башен, и время от времени слева разворачивалась долина
с очередным белым городком, утонувшим в пенном облаке тумана по самые черепичные
и сланцевые крыши.
По
дороге мои друзья долго спорили, куда напоследок меня завезти — в некий замок,
где, по слухам, владелец, старый граф, одинокий бездетный аристократ, допускал
туристов в свои владения за небольшую мзду, — или в городок Мюльхайм, где,
как мне объяснили, издревле жили еврейские ремесленники… Я не вмешивалась
в их спор, мне было все равно, куда ехать, не от равнодушия — от тихого блаженства,
в которое я была погружена с утра, как низинные городки были погружены в туман
по самые крыши.
Наконец,
решили в пользу ремесленников — оно и ехать ближе, пока еще свет не вовсе
ушел…
И
минут через десять мы уже парковали машину неподалеку от стеклянного куба
«Макдональдса», одиноко стоящего на обочине дорожной развязки.
Поодаль,
в двух сотнях шагов, тянулась каменная стена средневековой кладки.
Нырнув
в низкую и глубокую, как бочка, арку ворот, мы вынырнули на площади одного
из тех туристических городков, будто срисованных с картинок из книги сказок
братьев Гримм, которых рассыпано по Германии немало.
Все
тут было как полагается: крошечная площадь с фонтаном, здание ратуши, старинные
фахверковые, перечеркнутые черными балками, дома — как бы опившиеся пивом
и потому слегка завалившиеся на спину. Фасады иных даже были покрыты граффити.
На первых этажах размещались магазины сувениров, кондитерские, бары…— все
тесное, кукольное, словно строители заранее тщились втиснуть все здания в
кольцо городской стены.
Март,
сумерки, отсутствие туристов…А горожане в это время уже укладываются спать
— немцы рано начинают рабочий день.
Мы
брели по совершенно пустынному городку, если не считать двух-трех завсегдатаев
баров, одиноко сидящих над кружкой пива в освещенном окне.
Мой
друг, который непременно хотел отыскать и показать мне местную синагогу (все
мои друзья в Германии почему-то одержимы желанием демонстрировать мне какую-нибудь
синагогу или, что чаще, — место, где она когда-то стояла), шел, озираясь в
поисках какого-нибудь прохожего.
Наконец,
из темной боковой улочки показалась женщина, и он ступил с тротуара ей навстречу,
обратился по-немецки. Та охотно ответила, стала объяснять и показывать, но
запуталась, махнула рукой и — так я поняла — взялась отвести нас.
—
А вы не русские, часом? — вдруг спросила она с надеждой.
Мы
радостно отозвались.
—
Ох, ну какая же удача у меня сегодня! — воскликнула она. — Вот я с утра чувствовала
— что-то хорошее случится…А я, знаете, так тоскую по русскому языку, иногда
даже подкарауливаю группы туристов и тихонько так пристроюсь сбоку и брожу
с ними по городу, заодно и гида слушаю…Я поэтому все памятники здесь знаю,
и все факты истории…
Она
вела нас скудно освещенными, уже погруженными в глубокие сумерки улочками,
по пути оживленно выясняя — откуда мы и сколько лет в Германии, и как мы тут
— вообще?
—
Ну что Израиль против нас? — спросила она меня. Я сделала вид, что не поняла
вопроса.
—
В смысле — где лучше? — простодушно уточнила она. И я, которая никогда не
позволяет втянуть себя в подобные разговоры, вдруг ответила:
—
Конечно, в Израиле.
—
И она улыбнулась и не стала возражать. Сказала только:
—
Здесь очень чисто.
Выяснилось,
что она из Магнитогорска, давно, лет уже тринадцать… Двадцать восемь лет замужем
за немцем, трое детей… Ну и в начале девяностых муж стал задумываться… Жизнь
как-то так повернулась, знаете… Боже, что с нами делает жизнь…
Я
была когда-то знакома с режиссером магнитогорского театра и сказала ей об
этом. Она ужасно обрадовалась — она вообще как-то мгновенно и ярко отзывалась
на любое слово такой искренней приязнью…Ну как же — у нее свояченица работала
там, в театре, бухгалтером, доставала контрамарки! — и минут пять, пока шли,
мы обсуждали постановки и актеров…
Завернули
на какую-то узкую улицу и в глубине ее сразу увидели маленькую изящную синагогу
нездешней архитектуры — с высокими окнами, двумя тонкими колоннами по краям
входной двери, классическим портиком… За окнами было темно.
В
свете фонаря отблескивал пятачок булыжной мостовой. Непередаваемое одиночество
и чужеродность этого здания среди кряжистых фахверковых домов витали над улочкой…
Оно выглядело отщепенцем в компании добропорядочных бюргеров.
Наша
провожатая сказала, что это — одна из немногих в Германии синагог, которая
не была ни сожжена, ни разрушена. Более того, ее прихожане — сорок ремесленников-евреев
— не были депортированы в лагеря и не были уничтожены! — В ее голосе звучала
гордость новой гражданки за прошлое славного города.
—
Представляете? — повторила она. — Не были уничтожены!
—
Почему? — спросила я.
Она
замялась — не ожидала, видимо, этого вопроса… Задумалась… Наконец ответила:
—
Не знаю… Вот этого факта не знаю…
Мы
постояли еще перед закрытой синагогой, потом побрели кружным путем к городской
стене.
—
И мэр у нас — замечательный человек! — говорила женщина. — Всегда приходит
в синагогу на еврейские праздники, выступает: — «Мне без разницы, — говорит,
— какой нации граждане. Главное — чтобы был порядок в городе…» Очень хороший
человек… Я, знаете, уважаю вот людей, которые не националисты… Сейчас модно
хаять и высмеивать это советское понятие — «дружба народов»…А я вот в середине
семидесятых жила в Ташкенте…
—
Тут я перебила ее, призналась, что родилась в Ташкенте, выросла и жила там
много лет.
Она
даже вскрикнула от радости…. Мы наперебой принялись вспоминать любимые места,
выискивать знакомых…
И
хватая меня за руки, она повторяла в волнении: — Ну надо же!.. Ну вот как
повезло мне!.. Я с утра чувствовала, просто чувствовала, что сегодня что-то
произойдет!..
Мы
дошли до городской стены, через все ту же глубокую мрачную арку вышли наружу.
Пустой «Макдональдс» безнадежно и как-то безумно светился огнями.
Она
провожала нас, не переставая вздыхать и сокрушаться…
—
Эх, жаль, что вы прямо вот так сразу уезжаете! — говорила она. — Остались
бы, а? Пошли бы мы завтра с вами в замок…Во-он там он, на горе, видите, какая
громада? Графиня сама бы вам все рассказала и показала.
Я,
уже открывшая дверцу машины, остановилась.
—
Графиня? Сама?! С какой стати?
—
Да она простая! То есть не простая, конечно, она португальская принцесса,
но такая сердечная, такая живая… Издали завидит — машет рукой, кричит: «Как
дела?» Очень сердится, когда обижают иностранцев. Я, говорит, сама иностранка…
—
А вы, значит, хорошо знакомы с графиней?
Мой
друг, мгновенно по лицу моему определивший, что я вышла на охоту (все-таки
он и сам был литератором, издателем и книгопродавцом и понимал толк в таких
вещах), только рукой махнул и достал сигарету из пачки. И они с женой отошли
покурить.
—
Так я же в замке работаю… Помогаю старшей горничной на приемах.
Да,
это был поворот сюжета. Это была, как я догадывалась, запутанная дорога от
Магнитогорска и Ташкента до сумрачной громады замка на горе и хорошей немецкой
графини, которая сердилась, когда обижали иностранцев.
Тогда
вам можно позавидовать, — сказала я с неопределенной интонацией. По опыту
знаю, что только эта вот, незаинтересованная, интонация не насторожит человека
и развяжет ему язык. А я давно уже не задаюсь вопросами нравственности в своем
старательском деле.
—
И не говорите! Много я повидала за эти несколько лет. За всю жизнь в Союзе
такого себе и не намечтаешь… Впервые не в кино, а наяву увидала на дамах эти
вечерние платья с оголенными спинами, глубокие декольте, бриллианты в диадемах
и ожерельях… А мужчины все во фраках, грудь белая, бабочки…
—
Изысканная публика? — спросила я.
Она
ответила:
—
Изысканная… Пока не напьются. А как напьются, они такими же, как мы, становятся…
—
А на чем же в замок съезжаются эти бароны-графы? — спросила я, стараясь, чтобы
она не заметила моего хищного интереса.
—
На машинах, на вертолетах… У нас там, в горах, есть вертолетная площадка…
Этот замок, знаете, национальное достояние. Он бесценный, просто бесценный!
Под охраной ЮНЕСКО находится. А иначе у графини просто денег не было бы подправлять
его там-сям. Здание-то огромное, это сейчас в темноте не видно — в будние
дни, когда приемов нет, графиня слегка экономит на электричестве…
Однако
темные очертания замка на горе, заслоняющего изрядный кусок неба, даже отсюда,
снизу, казались величественными…
—
Замок-то — настоящее сокровище… — повторила она. — Старый граф, когда нацисты
пришли к власти, бежал со всем семейством за границу… Он всю жизнь был по
дипломатическому ведомству и оказался замешан в одном деле… Я не очень вдавалась,
когда графиня рассказывала, но, в общем, он выправлял подложные документы
и помогал беженцам скрываться…
—
Каким беженцам? — спросила я.
—
Ой, вот я вам не скажу точно… — огорченно улыбнулась она. — Надо бы у графини
спросить, она все знает, — ах, жалко, что вы уезжаете!
—
Так он бежал с семьей за границу… а как же… замок?
—
О, это история, прямо «Монте-Кристо»! Здесь оставался старый Рихард, управляющий,
он, знаете, из семьи, что пятое поколение графам служит, — деды его, прадеды
здесь жили в замке, дочь его Эльза сейчас старшая горничная… Ну так он все
успел спрятать, все имущество!
—
Все имущество? Такого громадного замка?
—
Да! Да! Так Эльза говорит, а она не станет врать — зачем ей? Он с тремя своими
сыновьями все спрятал в каком-то укрытии, в лесу… Так что почти ничего не
пострадало, — ну кое-где в парадных покоях позолоту содрали и резные панели
старинные сняли в дубовой зале… а так ничего. А после войны графы вернулись
и привезли молодую португальскую принцессу. Говорят, в молодости была ослепительной
красоты, южных кровей, знаете…Поэтому и дети — симпатичные, кудрявые. Много,
все-таки, значит — свежая кровь в старинных этих семьях…
—
И сколько же у нее детей?
—
Трое. Сын и две дочери. Внуки уже немаленькие. И все, знаете, очень удачные:
работящие, образованные, хорошие специалисты. Графиня — строгая мать, всех
воспитала в труде. Поэтому все ребята стоящие. Недавно вот только переполох
был со старшим внуком, Алексисом. Он учился в Петербурге, влюбился там в сокурсницу,
а она совсем простая девочка, из Петрозаводска. Забеременела. Скандал! А он
уперся: женюсь, и все! Порядочный, понимаете? Это их графиня так воспитала.
—
Ну и как выкрутились? — спросила я.
—
Пришлось документы девочке покупать…
—
Какие документы?
—
Что она княгиня.
—
А разве в России можно купить такие документы?
—
В России, деточка, — сказала она, — все сейчас купить можно…
Она
вздохнула, поколебалась — говорить или нет, — потом решилась… — У нас, когда
Эльза не в духе, она проговаривается. Хотя и — слов нет! — графине предана,
как курица петуху. Но ежли что не по ней, ежли графиня в чем отказала — так
и бурчит, так целый день и бормочет, сплетни вяжет…
—
И что ж за сплетни?
—
Да так, глупости… — неохотно проговорила она, вероятно уже жалея, что коснулась
этой темы… — Бурчит, что графиня легко так решает эти семейные проблемы, оттого
что в свое время и для нее пришлось документами озаботиться… Мол, старому
графу, как только он узнал, что сын влюбился в девушку из монастыря…
—
В какую девушку из монастыря?
—
Так ее, вроде, в монастыре прятали… — пояснила моя собеседница. — И как уж
там они с молодым графом встретились, неизвестно, но такая безумная случилась
между ними любовь… Я уж не знаю сейчас — что правда, а что нет, но только
старшенький-то у них сорок пятого года рождения… — Она вдруг умолкла, как
спохватилась… — Ну и, словом, старому графу ничего другого не оставалось,
как и ей документы выправить… Ой, да я же говорю — глупости все это, какая
разница — кто, где… Эльза — просто старая сплетница!.. А насчет Алексиса я
тоже думаю — совет да любовь. Подумаешь — простая! А наша-то императрица,
Катерина Первая, — разве не простая была? Не Катька обозная?!
—
И ничего, что ребеночек раньше родится. Это ж не средневековье какое, что
девицу, бывало, привяжут волосьями к телеге — да и волокут по деревне… ужас!
—
Вообще-то они небогатые, — сказала она доверительно. — Денег-то у них нет.
Я месяца три назад была в крыле молодого графа, помогала с приемом в честь
помолвки его дочери, средней внучки графини. Так я вам скажу: вот я —
эмигрантка, но как по мне, мое постельное белье куда лучше графского — крепкое,
чистый хлопок и лен. Знаете, ивановская мануфактура. А у наших-то, у графьев,
все белье, скатерти, занавески… такое все старое, тонкое, ветхое… Я перед
приемами начищаю на кухне мятые их серебряные плошки-тарелки. Господи, — говорю,
— да как же можно таким знатным гостям на такой рухляди подавать? А Эльза
мне в ответ: — Ты только сдуру при графине этого не ляпни. Это посуда фамильная,
с гербами, шестнадцатый век…
Мой
друг с женой докурили свои сигареты, и он легонько постучал ногтем по стеклу
часов… Мне сегодня еще надо было добираться до Дармштадта.
А
наша провожатая никак не могла расстаться со мной, «ташкентской весточкой».
Все время обрывала себя, спрашивала с надеждой:
—
А Юсуфа Рахматуллаевича из «Узбекбирляшу», случайно, не знали? А Оганесяна
— он в семидесятых был начальником главка?..
Мой
друг открыл дверцу машины, сел за руль… Махнул мне нетерпеливо…
—
Красиво у нас, когда охота…— сказала она. — Все егеря окрестные съезжаются,
такие костюмы роскошные, все на лошадях… Рога трубят — аж досюда звуки доносятся,
воздух-то какой у нас — горный, прозрачный…
Стали
уже прощаться совсем. Я села в машину. А она все стояла у дверцы и, наклонившись
к окну, повторяла:
—
Вы еще приезжайте, я познакомлю вас с графиней, она простая, живая такая,
вот на вас похожа, даже внешне… Португалия, а там Испания близко…Такие, знаете,
черноглазые края…
—
Знаю, — сказала я.
Мы
стояли на перроне, ждали поезда на Дармштадт. Неподалеку от нас прогуливалась
немолодая, но статная, с модной прической на красиво посаженной голове, женщина.
Несколько раз мой взгляд задерживался на ней, и я вдруг подумала, что именно
такой представляю себе графиню из замка.
И
пока ожидала свой поезд, на перрон прибыла электричка.
Женщина
вошла в освещенный вагон, села у окна и, стянув перчатки, принялась, глядя
в свое отражение, взбадривать ладонью прическу, поддавая себе легких подзатыльников
и похлопывая себя по вискам, словно приводя в чувство. Взгляд ее был направлен
в стекло, в никуда — отстранен…Но я-то видела ее внутри освещенного вагона,
и значит, наша мимолетная встреча все еще длилась.
Наконец
поезд дрогнул, качнулся и поволок ее прочь, как волокли в старину неверную
жену или потерявшую стыд девицу, прикрутив волосьями к телеге…