Лариса Щиголь

РЕТРОСПЕКТИВА

* * *

С чего бы мне хотеть туда?

Там слишком близко поезда

Проходят — и земля трясется,

Там у столба коза пасется

И очень может забода…

Там дворик сорною травой

Зарос, там бабка жучит деда

И, заклана в виду обеда,

Крылами бьет моя Победа

С отрубленною головой…

ДУНАЙСКИЕ ВОЛНЫ

А в саду городском, а в саду городском,

Там дорожки посыпаны белым песком,

Небеса источают полуденный зной

И деревья качает дунайской волной,

Золотые тромбоны на солнце блестят,

И мальчишки вдогонку влюблённым свистят,

А сумевшие скрыться под сень колоннад

Из бумажных стаканчиков пьют лимонад.

И пока там обеты дают на века,

И пока там конфеты жуют из кулька,

Их уносит не видимой ими судьбой

За не виденный ими Дунай голубой,

И пока там сгущаются тени, в саду,

Их заносит забвеньем, как тиной в пруду,

И хоронят, хоронят, хоронят живых

Под далёкое эхо музык полковых…

* * *

Римляне-бритты стрижены-бриты,

Персы и русские о бородах:

Пенятся вёсла, мелькают копыта,

Мчатся упряжки в полунощных льдах.

Дерзкие лоцманы цивилизаций,

На многотрудном и долгом пути

В скольких смертях вам пришлось подвизаться,

Чтобы доплыть, дошагать, доползти!

Вот этот град, от забвенья спасённый, —

Тауэр, Форум, Европа в окне,

Вот Победитель, над ним вознесённый, —

Грозная бронза на гордом коне,

Он указует рукой отведённой:

Почта, Макдональдс, стоянка такси —

То ли Калигула, то ли Будённый,

То ли всея Самодержец Руси…

* * *

Я теперь живу — или что-то вроде

В благодатной Германии — и твержу телёнок в подклети :

Странные овощи появились в их огороде —

Видно, сильно заблудшие в прошлом тысячелетье

Окаянные души они спасают.

Я теперь европеянка нежная — или что-то вроде

(Ничего, перемелется — будем вполне едины):

Тоже, знаете, чуден Рейн при тихой погоде,

И редкая палка долетит до его середины,

Потому что их туда не бросают.

* * *

По пыльной дороге, едва ли прямой,

Плетётся на ослике путник домой,

Пусты его брюхо, сума и мехи,

Но он по пути сочиняет стихи.

У дома он вырастил розовый куст,

Но дом его тоже, как прочее, пуст,

Вернее, и дома-то, в сущности, нет,

Но может быть, есть — или будет — сонет.

Нет, он не Шекспир, не Петрарка, не Дант,

Но важно призвание, а не талант,

И чем его жизнь тяжелей и бедней,

Тем выше и царственней небо над ней.

Любимая лжёт или терпит едва? —

Ну что ж, тем прекраснее будут слова.

Да пусть уж судьба приберёт и осла —

Ведь беды — фундамент его ремесла.

* * *

Александру Мелихову

Потому что позёмка бежит, как песок,

Человек, уперевшись ладонью в висок,

Различает средь белого праха,

Как, пинаема в спину настырной пургой, —

Или, может, субстанцией близкой другой —

Напряжённо ползёт черепаха.

Человек, уперевшись глазами в окно,

Видит — если и в поезде — или темно —

Или чьё-то дыхание рядом:

Черепаха ползёт в направленьи воды,

А за нею ползут черепашьи следы,

Различимые внутренним взглядом.

Потому что глаза черепахи узки,

В них не вдруг обнажается столь же тоски,

Сколь и мужества — или бесстрашья.

И крутится песок — или, может, пурга,

И ложатся барханы — а может, снега,

Заметая следы черепашьи.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ

(Исполняется на мотив

«Ехал на ярмарку ухарь-купец»)

Как по ухабистой горной тропе

Едет проезжий по имени П.,

Едет проезжий, встречает арбу —

Г. проезжает в закрытом гробу.

Как от версты к полосатой версте

Едет проезжий по имени Т.,

Едет-спешит, довершает судьбу —

П. уезжает в закрытом гробу.

Спит мелколесье, телега не спит,

Осью немазаной песню скрипит:

«Едет проезжий, встречает арбу…».

Ворон скучает на каждом дубу.

* * *

Медленно, медленно мокрой дорожкой знакомой

К цели своей неизвестной ползёт насекомый

(Впрочем, ему эта цель, может быть, и ясна),

Медленно, медленно — осень, поди, не весна.

В мокрую гору, по астрам, распластанным в лёжке,

Переплетаясь, ползут насекомые ножки,

Счастье ещё, что вороны не видно пока —

Может, судьба и, того, пощадит старика.

Где твоё небце, бескрылая божья коровка?

Медленно близится неодолимая бровка,

Медленно близится, медленно — дело к зиме,

Медленно, медленно, медленно, медленно, ме…

ВАРИАНТ СЮЖЕТА

А. М.

Я поймала золотую рыбку,

Ничего у неё не попросила,

Только бросила взгляд высокомерный:

Мол, не стану я до просьб унижаться —

И пустила в синее море.

Это было, видно, рыбке обидно,

Что могуществом её погнушались

И пытались превзойти высокомерьем,

Но сперва она не подала виду.

То есть стала, как ни в чём не бывало,

Приносить мне из моря подарки:

То жемчужину с картошку отыщет,

То монисто из красных кораллов,

То, глядишь, лежит дублон на песочке

И сияет, как маленькое солнце.

Я никак её не благодарила,

Ну, не кланялась, челом ей не била,

Только старое разбитое корыто

Заменила балией новой,

Оцинкованной и очень обширной,

И стирала в ней, по-прежнему прилежно,

Стариковские порты и портянки

И другие мелкие вещи.

Прясть же пряжу я сроду не умела.

Ну, подумала рыбка, поглядела

И не сразу, но тактику сменила:

То заезжий знаменитый профессор

Мне нечаянно в любви объяснится,

То в столичном публикуют журнале,

То привидится сон несказанный,

Что гуляю я по райскому саду,

Ем без счёту райские гранаты

И выплёвываю косточки на землю.

А однажды заявилась с бутылкой

(Банку шпрот от сердца оторвала)

И рыдала о доле златорыбьей,

Вопрошала на предмет уваженья

И пыталась прыгнуть с балкона.

Я и тут её не благодарила,

Ничего у неё не попросила —

Даже пряник какой-нибудь печатный:

Ничего, обойдусь, мол, непечатным —

Знай, сидела на пороге землянки,

Любовалась балией новой

И стирала в ней усердно портянки

И другие мелкие вещи.

И тогда рассердилась рыбка,

Окончательно, совсем рассвирепела

И обиду таить уже не стала.

Раз взглянула я на синее море,

А на нём не волны — цунами,

И не то что ходят и воют,

А пол-острова запросто сносят.

Отвернулась я от этакого вида

И пошла домой и заснула.

А когда наутро проснулась,

Больше не было не то что цунами —

Даже не было самого моря,

И не то что, там, балии новой —

Даже не было старого корыта.

… А ещё оказалось очевидно,

Что на всём бескрайнем белом свете

(Даже, может, немножечко за краем)

Больше некому стирать портянки

И другие мелкие вещи.

БАЛЛАДА О ЗАПРЕЩЁННОЙ ЛЮБВИ

Мумуну Радашкевичу, коту и эсквайру

… Но, конечно же, я не был бы поэтом,

Если б мысль моя закончилась на этом.

Илья Сельвинский

С утра в окне стоял туман —

Октябрь брал своё.

Едва начавшийся роман

Переходил в вытьё,

В тот скорбный мяв, что облака

Пронзает испокон,

Когда поднимется рука,

Чтобы закрыть балкон.

Итак, в туманном октябре,

В предвестии зимы:

Кот в доме, кошка во дворе,

А остальные — мы.

О, бедный, бедный кот чужой

В окошке в полный рост,

Шальной любовью, как вожжой,

Ужаленный под хвост!

О, как он плакал, бедный кот,

Как рвался вон и на,

Когда судьба рукой господ

Сняла его с окна!

И как металась та, внизу,

В кустах, траву измяв,

Без права даже на слезу,

Не говоря — на мяв!

А он бы мог (не вру ничуть:

Случись — и я б смогла),

Шагнув с балкона, развернуть

Два белые крыла,

Он мог, усат и полосат,

Но слаб, зависим, бос,

Спорхнуть с балкона в дивный сад

Любовных грёз — и роз.

Не плачь, не сетуй, не зови,

Не провоцируй мглу:

Глотай таблетку от любви

И спи в своём углу,

Без грёз, без сновидений, без

«Услышь» или «прости»,

Пока не прозвучит с небес

Вердикт: «Конец пути»,

Пока домчит тебя авто

В какой-то там Париж,

Где и душой в пространство то

Вовек не воспаришь.

Молчи, скрывайся , не ропщи,

Смирись и не грусти,

Несолоно хлебая щи

На том конце пути,

Не буйствуй, не ходи на ны —

Любовь не обрести ,

И щи равно несолоны

В любом конце пути.

Вот так и нас… Вот так и мы

(Не к слову говоря)…

В преддверьи тьмы, в канун зимы,

К исходу октября…

* * *

Олеография. Лубок.

Тоскует сизый голубок,

А ниже, ближе к чайной розе,

Есть изреченье — ближе к прозе:

«Кого люблю, тому дарю».

Смягчившись в кроткую зарю

Вечернюю, закат печальный,

Блеснувший , тихой розе чайной

И стонущему голубку

Кивает из окна: «ку-ку!»,

Как равный равным — но ответа

От них не ждёт: в природе лето.

И некий простенький мотив,

Всю нежность мира воплотив,

Рождается, насупротив

И в пику внутренней цензуре,

И вот уже летит в лазури

В твой сон. Да будет он глубок.

Олеография. Лубок.

ПРОГУЛКА СОЧИНИТЕЛЕЙ В НИМФЕНБУРГСКОМ ПАРКЕ

Мимо зимних гробов для статуй, поставленных на попа,

Мы вчетвером гуляем — то есть почти толпа —

В Нимфенбургском парке — местном эрзац-Версале.

Всё остальное, видимо, давно уже написали.

Из каковых писаний известно: любовь слепа,

Почему поразить способна то мальчика, то старуху.

И лебедь садится на воду, сделав такое па,

Как будто бы собирается идти по ней, как по суху.

Последние бурые листья ветер несёт с вершин

Древесных, и воздух сыр, и солнце уже садится.

И, окунувший голову, лебедь выглядит как кувшин,

Погружаемый ручкой кверху, чтобы набрать водицы.

Впрочем, также известно, что, хотя она и слепа,

Но, преследуя жертву, бывает куда как зрячей.

И, роняя редкие реплики, неспешно бредёт толпа,

По временам отражаясь в стылой воде стоячей.

Охотники за словами! Жертвователи богам

В деревянных мундирах, а по сезону — голым!

И ветер ныряет в чащу и приносит к ногам

Зайчика, куропатку и пару-тройку глаголов.

Небо — как сизый жемчуг, и вода — как слюда,

И холоднее вечности мраморные перила,

И каждый из них по-своему говорит: никогда —

Впрочем, я то же самое сама себе говорила.

Каждый — сам себе жертва. Сам себе и палач.

Но не каждый умеет выбрать лучшую из каденций.

И тихий звон водопада напоминает плач

Уже совсем засыпающего обиженного младенца.