ОСТАНЕМСЯ ПОД СВОДОМ ЛОЗ!..
Исход
Аминодав Барлев Калантар
сказал:
Три тысячи лет мы
жили в Бухаре,
а нынче уходим, брат
Ходжа Зульфикар.
Из
наскальной поэмы дервиша
...слышишь!
слышишь, Господь мой!
это там,
в далеке-далеке,
в запустевшем,
родном,
разоренном,
убитом войной
кишлаке –
это там,
где мой след, неумело ещё
навсегда уходящий от дома,
переполнен водою за край,
полустерт на арычном песке –
это там
невзначай
так по-детски, по-детски несмело
ветер дует в пробитые гильзы патронов,
а слышится –
как задыхается, мается най[1]
в неизбывной, щемящей тоске!..
в далеке-далеке....
там оставил я гроздь на лозе обгорелой...
хоть её сохрани!
Барух ата Адонай[2]
...дверь саманной кибитки открыта –
в
проеме блестят паутины,
ну а если сюда забредет припозднившийся гость –
в вязи сизой лозы над двором
бережливо
куском
обветшавшей
до сети ячей
от
нательной рубахи? чалмы ли?
холстины
для него обвита и подвязана
тяжкая,
летняя, Джауса[3]
медоточащая,
изжелта-каряя гроздь...
стены в трещинах, крыша совсем провалилась –
забвенье,
разруха,
в пыль истертая глина ссыпается глухо,
куда
ни взгляни,
там, где старый Учитель в надежде
к
тропинке прикладывал ухо,
след младенческой виден ступни...
Полегшие в пирах Махсумобада!
о смертнображные отпалые плоды
под вязью лоз полуночного сада,
в шатрах парящих звездопада,
на наледи кошмы у серебра воды!
ещё вчера –
дымящих туш развалы,
оплыв, здесь расстилались, талы,
как шелковые одеяла,
высасывая золото из
ос,
и медь кувшинов полыхала,
чтобы из горл павлиньих
лалы,
змеиной плотью пав в фиалы,
в них плавились под сводом лоз!
ещё вчера –
во все пределы
шампуров здесь сквозили стрелы,
а в гроздьях пыльнопереспелых
гнездились стаи хищных птиц,
и, выгнув царственное тело,
в курганах плова жемчуг
млело
здесь кобры черпали десниц!
еще вчера –
дрожь дойры[4]
тронув,
литье монист кольчужных звонов,
хлестала кос плетьми, средь стонов
кружа юниц,
и с зовом
мук
меджнуны ждали опьяненно,
чтобы нещадный
насурьмленных
литых бровей сразил их лук!
ещё вчера –
дурман газелей
тёк из оскалов ожерелий,
и, удушив дутар,[5]
пьянели
персты,
в нем слыша плоть
булав,
и в жилах закипали сели
всеразрушающих веселий,
и раны в сумерках чернели
окалиной арбузных лав!
Чего ж теперь уста так немы!?
Чего ж теперь средь темноты
фиалы – сшибленные шлемы
и блюда – палые щиты!?
Виночерпий
Иса!
когда над торжищем
в корысти жребий мечущих –
уже без покрывал,
словно очищенной от
листьев
ты вен набухшею лозой,
восстав у стен
столицы,
от зноя раскаленный холм объял –
ледово
в ранах пузырясь,
текли в
избытке кисти
в иссохшие глазницы зрящих –
в сонмы подставленных пиал...
в персиковых деревах
...раскаленный сапфир – и так зыбко лилов
сумрак в купах, где бледные губы плодов...
остывающий сад – затаившийся зной –
запах тающих сот под недвижной листвой...
неужели так было?.. я помню... ожег –
плод, коснувшись ладони, расплавился, тек,
просочился сквозь пальцы... и словно во сне
тихий сладостный стон вдруг послышался мне...
и внезапный змеиный клубок павших кос
стал шатром надо мной из сапфирных волос,
где от яростных стонов во мгле
голубой
месяц льдинкой испарины тек над губой...
я ещё ощущаю средь мертвенных куп
бархатистость, к лицу приближая раструб,
и медовую мякоть – сквозь глинистый струп
под истаявшим льдом керамических губ...
Три вопроса к дервишу Ходже Зульфикару
Ах, вернуться б в тот сад, где Учитель седой
молвил, бавя вино себе снова водой:
– Неужели еще только прошлой весной
мать к Наврузу[6]
мне волосы красила хной...
Иль ему во хмелю вновь явилась она?
Иль опять приглянулась чужая жена?
Иль увидя,
что у меня седина,
он хотел, чтоб мне больше досталось вина?
Проходя заброшенным кишлаком
...в пыль истертая глина дороги
и яблони ветвь над саманной оградой в плодах...
«Слаще нету даров,
на пути,
предназначенных многим!..» –
так Учитель когда-то сказал.
Благодарный, усядусь в пыли
хоть
ладони, как прежде, пусты:
тень – для путника,
паданцы –
для сироты.
Очнувшись у дастархана, встречаю ноябрьское утро,
после того, как дервиш Ходжа Зульфикар Девона
незаметно ночью покинул мою кибитку
...пить одиноко вино
на увитом
вьюнами айване[7] –
в плетеве пыльных стеблей
голубые
сквозь
сумрак лучи...
в высветах вымерзла скатерть, Учитель! –
след слезы на краю пиалы,
не
пригубленной Вами,
и так оплывно, так тало движенье
иссиня-матовой саранчи...
После слепого дождя сижу с Шамсидином Самадом
в винограднике у ноябрьского яблоневого сада
...хмельные, всеми позабыты,
останемся под сводом лоз,
под аметистовой листвой!
здесь в накипях
промытых
мерцают гроздьев сталактиты
слюдою крыльев вмерзших ос!
останемся! –
здесь нас
коснулись свитки
суфу[8] обвившего
куста ширазских роз,
рубахи омочив в избытке
мускусом самых тихих слез!
останемся! –
здесь
ледяным опалом
по лозной арке свет течет с коры,
а там, за ней, над дальним перевалом –
пока мы будем поднимать с вином пиалы -
уходит солнце за откос горы...
и из укрытья станет нам видней –
как руслом трещин в сумерках
разъято
мелеют яблони, как жилами ветвей
они всё лиловей и лиловей
вбирают влагу золота заката...
и мы увидим шёлк саманных глин,
что выстудит под звездами ограда,
и как дыхание руин
коснется дымкой падалицы сада...
и будто в детстве будет мрак глубин,
где привыканьем к смерти были прятки...
так пей, глядя сквозь сети паутин –
сквозь божьих пальцев
златоотпечатки!
Смотрю с горы на саманную кибитку
дервиша Ходжи Зульфикара Девоны у Варзоб-дарьи
...алыча начала отцветать...
одинока
кибитка у гор –
глина крыши в соцветьях
и
неогороженный двор,
вся тропинка от них вдоль по склону бела
вплоть
до самой реки,
и нигде ни следа –
ведь Учителю жаль
затоптать
лепестки...
На исходе махсумобадской осени
... пропыленный, декабрьский сад,
своды лоз над суфою пусты –
гроздья срезаны,
тихо летят
глинокожие всюду листы...
листья...
линии жилок густы –
виноградник-младенец, а тронь –
истонченные явит персты,
вдруг иссыпавшись, свиток-ладонь...
листья – саваны – промельки крыл
поглощающей всё глубины –
вот и посохи старцев,
могил,
занесенной приметой видны...
...только дождь налетит, обнажив
вечный, спрятанный сада вопрос –
посох слова – телесный алиф[9]
усеченной керамики лоз.
и увидишь сквозь наледи слез
на пороге бесснежной зимы
цветники предрассветные роз
восстающим бутоном чалмы...
В Навруз в Германии
... над суфой виноградник обрезав,
сижу
с пиалою вина,
пыль в лучах золотится у нашей кибитки –
метет
сонный дворик жена...
снова это приснилось,
и
как повелось –
там, во сне, на лицо мне упав,
всё текут и
текут наяву
слезы мною обрезанных лоз...
[1] Най – таджикская флейта.
[2] Благословен ты. Господь мой... (иврит)
[3] Джаус – сорт таджикского винограда.
[4] Дойра – таджикский бубен.
[5] Дутар – двухструнный музыкальный инструмент.
[6] Навруз – таджикский Новый год.
[7] Айван – открытая терраса-крыльцо
[8] Суфа – широкое глиняное ложе в тенистом уголке сада.
[9] Алиф – первая буква арабского алфавита.