«Младенцу сему при обрезании дали имя Осип...»

От редакции. В связи со 135-летием Осипа Эмильевича Мандельштама мы обратились к Павлу Нерлеру, председателю Мандельштамовского общества, живущему во Фрайбурге, и с его разрешения публикуем отрывок из написанной им биографии поэта.

Отец

Согласно семейной легенде, все Мандельштамы – потомки некоего ювелира и часовщика, приглашенного в середине XVIII века в Курляндию герцогом Эрнстом Иоганном Бироном и осевшего, по-видимому, в Жагорах.

Романтизируя свой род, Осип Мандельштам считал, что его предки – потомки сефардов, в конце XV века бежавших в Голландию и на север Германии из Испании от преследований Изабеллы Кастильской. Правда, типично ашкеназскую фамилию Mandelstamm (или, по-немецки, «Миндальный ствол») пращур, согласно легенде, взял себе только в Курляндии, заменив ею свою прежнюю, древнееврейскую.

Отец Осипа Эмиль, или Эмиль-Хацкель, родился в Новых Жагорах в 1851 году, учился в местном хедере, но, заинтересовавшись германской литературой и философией, самостоятельно выучил немецкий язык. Отсюда – семейная легенда: чуть ли не в 15-летнем возрасте в видах продолжения образования он убежал из дома в Берлин. Всё же вероятнее, что это был не побег, а подобие стажировки.

Берлин в еврейском образовании был тогда своего рода Оксфордом – знаком высшего качества, при этом гарантирующим на порядок более широкие знания, чем в других учебных заведениях, в том числе и светские. При этом был выбор: ортодоксальная Раввинская семинария Азриэля Хильдесхаймера или реформистский Университет еврейских наук Абрахама Гайгера, изначально равнявшийся на университетский тип образования и формально открытый даже для неевреев.

Эмиль-Хацкель Мандельштам записался, естественно, во второй. Ну а сам набег его на Берлин состоялся не раньше 1875 года, когда ему было около 25 лет!

Увы, дедова честолюбивая мечта не сбылась! Предоставленный самому себе и пан-европейской свободе, впервые вдалеке от семьи, он не мог оторваться от книги, но ею была не Тора! Ее оттеснили deutsche Dichter und Denker – тюбингенские книжки-кубышки Шиллера, Гёте, Гердера и других.

Когда об этом прознали в Жагорах, то Берлин пришлось отставить и оставить. Блудным сыном возвратился школяр Эмиль на круги своя, в лоно новожагорской мишпухи. Несостоявшемуся раввину или философу пришлось признать поражение и, задвинув подальше амбиции и мечты, вернуться к традиционному семейному ремеслу перчаточника и сортировщика кож.

В молодые годы отец, по рассказам Осипа, был вполне общительным, рассказывал о своей юности, о родителях, братьях. Детям – трое сыновей, из которых Осип был старшим – он хотел дать всё, о чём мечтал и чего лишён был сам, но в первую очередь – университетский диплом, этот еврейский пропуск в самостоятельную и культурную жизнь в большом городе, лучше всего в столичном.

Но для этого нужны средства. И тогда вчерашний романтический философ обернулся энтузиастом-трудоголиком, ставшим настоящим кормильцем, все свои силы и время отдававшим работе.Его руки буквально почернели от постоянного контакта с кожами и шкурами.

В результате Эмиль Вениаминович попал в классическую отцовскую западню: обожая детей, не щадя себя ради их благополучия, он практически устранился от их воспитания и от радостей семейной жизни. Он не ходил с ними в театр или на прогулки, он даже почти не разговаривал с ними, а если и разговаривал, то не переставал пребывать в какой-то угрюмости. Сыновья, в свою очередь, в штыки принимали его педагогические и душеспасительные инициативы, такие как изучение древнееврейского языка и посещения синагоги.

Мать

Мать поэта, Флора Осиповна (Овсеевна) Мандельштам, урожденная Вербловская, родилась 13 апреля 1866 года в Вильне.

О корнях и веточках рода Вербловских мало что известно. Но многое говорит уже одно то, что семья из заштатного Юрбурга переехала в губернскую Вильну – центр как ортодоксального иудаизма с её Виленским гаоном, так и Гаскалы, то есть еврейского Просвещения.

Ее собственная семья, уже давно тянувшаяся к большим городам, сильно отличалась от мужниной, мандельштамовской, до этого прочно прикипевшей к Жагорам. Вербловские были примером интеллигентной еврейской семьи, тянущейся к русской и европейской культуре. В Вильне Флора пошла в русскую гимназию и навсегда полюбила русскую литературу и русскую музыку.

Всю свою собственную жизнь Флора Осиповна посвятила семье. В сыновьях она обрела главный смысл своего существования.

Будучи в молодости хорошей пианисткой, Флора Мандельштам прививала сыновьям музыкальный вкус, воспитывала в них умение вслушиваться и понимать музыку. Старшего, Осипа, игре на фортепьяно первой учила она сама. В результате он и во взрослые годы мог пропеть в «Египетской марке» осанну нотописи, свободно вставить в текст нотную цитату или вдруг присесть к инструменту и запросто, слёту, спонтанно наиграть сонатину Моцарта или Клементи или что-то еще, занадобившееся к разговору.

Мать не пропускала ни одного выступления питерских и других приезжих виртуозов.

Мандельштамовские стихи без утайки выдают его музыкальные увлечения: Бах, Бетховен, Моцарт, Шуберт, Брамс, Глюк, Лист, Вагнер, Чайковский, Скрябин…

…А вот здоровье у Флоры Осиповны было слабое. Больное сердце толкало ее каждое лето за границу, к европейским врачам, «на воды», откуда, изнывая от тоски, она писала своим деткам бодрые-пребодрые открытки или поучательные письма.

Отношения внутри семьи были сложными. Родители женились, как тогда было принято, не по любви, не по взаимному влечению, а по сватовству и уговору родителей. И если даже книжный шкап зафиксировал два обособленных внутренних мира, то в жизни дистанция была еще бóльшей. Конфликты вспыхивали то тут, то там: и возможно, что мать, светская интеллигентка в первом поколении, слишком рьяно размахивала знаменем эмансипации перед носом своего мужа, религиозного реформиста-традиционалиста в последнем поколении.

Внутрисемейная атмосфера перманентного мировоззренческого конфликта, как и глухая стена, стоявшая и всё нараставшая между родителями, конечно же, не могла не влиять на мальчиков. Особенно тяжело это давалось самому впечатлительному и ранимому – Осипу. Итог: желание дистанцироваться и его отчуждение от семьи в целом, всё более и более крепнущая центробежная тяга. Привычно держась друг друга, старшие сыновья взрослели и всё меньше времени проводили дома.

В середине июля 1916 года Флоре выпала последняя в жизни радость: любимый Женичка, младший сын, был принят в Политехнический! Но уже через несколько дней – примерно 21 июля – с Флорой Осиповной случился инсульт. Её поместили в Петропавловскую больницу, и через три дня, 25 июля, в сознание так и не приходя, она скончалась от апоплексии мозга.

День рожденья

Уже в 1890 году, если не прямо в 1889-м, молодые сменили берега Даугавы (Западной Двины) на берега Вислы и оказались в Варшаве. Здесь 2 января 1891 года, в два часа ночи со вторника на cреду (то есть со второго на третье, или по новому стилю – с 14-го на 15-е января 1891 года) у них родился первенец-сын – Иосиф, будущий поэт Осип Мандельштам.

Самый год его рождения – одна тысяча восемьсот девяносто первый – имел трижды провиденциальное значение для России.

Во-первых, то был год первого в новейшей истории России голодомора. Страшная засуха в Черноземье, и особенно в Поволжье, обернулась редкостным неурожаем – не недородом, а полным, без посевных семян неурожаем. Около 35 миллионов крестьян голодало и более полумиллиона – умерло. На трагедию воспоследовал сакраментальный запрет писать об этом в газетах и знаменитое mot императора Александра III: «У меня нет голодающих, есть только пострадавшие от неурожая». Первый, наверное, мем высшей политкорректности!

Бюджет российский трещал по швам, а экспортной фишкой тогда были уже не соболя, и еще не лес и тем более не нефть, а как раз зерно. Лозунг конца 1880-х «недоедим, но вывезем!»  в сочетании с извечным «авосем»  означал только одно: отсутствие запасов на черный день. И вот черный день пришел, да еще с тифом и холерою впридачу – и не уходил с целый год.

Во-вторых, то был год начала строительства Транссибирской магистрали – важнейшей геостратегической попытки державы «от моря до моря» собраться и укрепиться на Дальнем Востоке, зацепиться за зыбучий океан и тем самым устоять, не рухнуть под гнётом собственной бескрайности. Попытка была, увы, запоздалой: без доведенной вовремя до Пасифика магистрали Россия с треском проиграла японскую кампанию 1904-1905 годов, а в 1916 году, когда Транссиб всё же был завершен, то две кровавые госпожи – Революция и Гражданская война – уже стояли на своих разъездах под полными парами. Транссибу суждено было послужить и своей третьей кровавой госпоже – Колыме. Миллионы зэков проследовали по нему на восток, к пересылкам-перевалкам под Владивостоком и в Ванино, и одной из этих пылинок лагерных в далеком 1938 году доведется стать и Осипу Мандельштаму!

В-третьих, то был год начала массовой эмиграции российских евреев. Внутренние депортации евреев 1881 и 1891 годов из Москвы и Ростова-на-Дону в Черту оседлости, словно пинок под зад, растормошили российское еврейство и подтолкнули к исходу из России, прежде всего – из самой Черты оседлости и главным образом в США, Аргентину и Палестину.

И сложись судьба Осипа Эмильевича (а вернее – его родителей) иначе, то в возрасте пеленашки мог бы и он угодить куда-нибудь на Ист-Сайд или в Хайфу. Но отец его был успешным цеховым ремесленником и купцом то первой, то второй гильдии, что избавляло его самого, его жену и до совершеннолетия его сыновей от тисков антисемитского законодательства. В результате семья хотя и переезжала, но не так радикально: из Варшавы в Павловск, а из него — в Санкт-Петербург, в самоё столицу империи.

Так и там началась жизнь этого необычайно подвижного применительно и ко времени, и к пространству человека, которому суждено будет еще за отпущенные 47 лет «намотать» десятки тысяч вольных и невольных километров.

Имя рожденья

Первенец, родившийся в семье перчаточника и купца Эмиля-Хацкеля Мандельштама, был наречен Иосифом – в честь отца матери. Уже этот дед, Овсей (Евсей) Азриэлович Вербловский, по-видимому, знал муки раздвоения между изначальной и русифицированной версиями своего имени, о чём отчетливо говорит отчество матери: Флора Осиповна. В метрическое же свидетельство нашего героя занесены оба имени, но сначала – Осип, а за ним, в скобках, и слегка полонизированное: Jözef.

Оба имени сосуществовали рядом, но постепенно «Осип» всё больше оттеснял «Иосифа», хотя тот и возникал время от времени и в более поздние времена: в последний раз, кажется, в 1913 году. Иосифом его устойчиво именовали в своих справках и внутренней переписке полиция, а также администрация Санкт-Петербургского университета.

Дома же мальчика звали Осей – сразу и уменьшительная, и русифицированная форма: именно так, «Ося», подписаны самые первые из дошедших до нас писем поэта, датированные 1903 годом.

Родители Осипа никогда не отмечали день его рождения, не жаловал вниманием эту дату и сам повзрослевший Осип Эмильевич. Но день этот всегда помнил, что и зафиксировано в «Стихах о неизвестном солдате»:

Наливаются кровью аорты

И звучит по рядам шепотком:

«Я рождён в девяносто четвёртом»,

«Я рождён в девяносто втором»,

И, в кулак зажимая истёртый

Год рожденья с гурьбой и гуртом,

Я шепчу обескровленным ртом:

«Я рождён в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадежном году — и столетья

Окружают меня огнём».

Читайте также:

1. Осип Мандельштам в Германии. Журнал «Партнёр», № 4 / 2018. Автор Г. Ионкис

2. Несколько мгновений из жизни Надежды Мандельштам. Журнал «Партнёр», № 12 / 2014. Автор П. Нерлер
3. Мандельштам в Гейдельберге. Журнал «Партнёр», № 12 / 2013. Автор П. Нерлер
4. Смерть поэта Мандельштама. Журнал «Партнёр», № 8 / 2013. Автор А. Бляхман
5. Рукописи не горят. Журнал «Партнёр», № 3 / 2005. Автор Д. Штайман